В Берлин! Шнелле!

С грустью оставив Копенгаген, я укутал крест самолета в свет, который, я знал, несмотря ни на что, есть над облаками, и, недопитанный высокорейтинговой едой и датской архитектурой, летел в Берлин, коротая время за прочтением очередной прустовской главы. Я еще не знал, что ждет меня дальше, но был настроен воодушевленно, правда, все чаще обращая внимание на упрямо скапливающуюся за поездку усталость. Шла моя третья неделя в дороге, и, видит бог, я терпеливо следовал к своей цели — восьмидесяти странам за год, но мысль о возвращении домой из июньской поездки не выходила из головы. До возвращения домой мне оставались три страны — Германия, Ирландия и Великобритания.

Берлин был распланирован Ксюшей с немецкой точностью. Один ресторан, одна цирковая постановка и экскурсия, помимо моего самостоятельного маршрута, должны были с лихвой покрыть город. В планах были берлинский донер, пиво, цирк, зал пленарных заседаний, стеклянный купол Фостера и масса советского наследия, и начать свой день я решил с места, которое чуть меньше тридцати лет назад делило город на два Берлина — контрольно-пропускного пункта «Чарли», названного не в честь Чарли Чаплина или моего любимого питерского ресторана с умопомрачительными завтраками, а в честь третьей буквы английского алфавита — C, которая по фонетическому алфавиту НАТО как раз называется Чарли. Были еще Альфа и Браво, но именно возле «Чарли» происходили самые известные эпизоды холодной войны. Возле него-то я и начал свой жаркий день, накупив табличек, осколков Берлинской стены и прочих сувениров, включая небольшую модель Трабанта — незамысловатой советской машины, кузов которой советские немцы отливали из пластмассы.

После я отправился к Берлинской стене, где долго, изнемогая от солнца, смотрел на безусловный шедевр Димы Врубеля. Шедевр, который многие воспринимают как мем. И действительно, стоит взглянуть на эти громоздкие лица двух стариков-государств, застывших в карикатурной страсти, и петельки губ растягиваются в улыбке. Многие пародируют снимок товарища Боссю, застывая в крепких объятиях на врубелевом фоне, но на самом деле это смешно ровно минуту, а потом становится страшно. Ведь за этим бетонным поцелуем — не искренняя нежность, а архивы Штази, танки, холодная война и зависимость Восточной Германии от Советской Москвы, которая раньше обнимала так, что ломала ребра.

Жара становилась невыносимой. Я все тщательно снимал, перемещаясь от одной точки к другой. Отведал по пути кебаб с овощами от Мустафы, но не прослезился, хотя раньше за этим волшебным свитком нужно было стоять в очереди вечность, и не заметил, как подошел к Александрплац — началу чего-то родного, а именно переосвоенной педантичными немцами восточной части Берлина, которая сейчас напоминала Ленинский проспект после генерального субботника. Перед моими глазами предстал родной модернизм: широкие проспекты, девятиэтажные панельные дома и люди, отчаянно похожие на наших. Даже не так — это и были наши люди. Те, кто родился в советском Берлине и там же остался. Их взгляды, какая-то родная мрачность, что-то неуловимо знакомое, без чего мне вдруг стало так тоскливо и невозможно.

Над Берлином висела сорокаградусная жара. На широких советских проспектах почти не было людей, и единственным спасением для меня стала огромная кружка ледяного пива, которую я осушил залпом и ожил! Я отснял душевный диалог с Кириллом и отправился на единственную доступную экскурсию в Рейхстаг, ради которой мне пришлось заранее регистрироваться по паспорту на федеральном сайте, чтобы получить разрешение на посещение купола и зала пленарных заседаний. Меня ждала трехчасовая экскурсия на немецком языке, большая часть которой проходила по улицам и площадям правительственного квартала, и в сорокаградусную жару всем, кроме экскурсовода, это казалось идиотской затеей.

Я возненавидел своего гида примерно через полчаса пытки солнцем, обратив внимание на то, что его почти никто не слушал, спасаясь от рака кожи в жиденьких пятнах тени, которую отбрасывали ветки, столбики, дорожные знаки и соседи. Мама втирала дочери клубничный йогурт в лицо, а продавцы воды вокруг листали новейшие автокаталоги, потирая руки от сверхприбылей. Через полтора часа мы вошли в Рейхстаг, а я воспрял духом, восторгаясь тем, как Норман Фостер ловко переосвоил бывшую руину, не став восстанавливать Рейхстаг таким, каким он был. Он сохранил историческую оболочку, построив внутри нее совершенно новый парламент из стекла, бетона и стали, увенчав свою работу роскошным куполом, пускающим внутрь свет. Свет, который заливал мне глаза, когда я сидел в зале пленарных заседаний, убаюканный монотонной немецкой речью, в ожидании встречи со стеклянным шедевром. Прошел еще час, и, когда лекция закончилась, гид спокойно объявил, что экскурсия окончена. Люди начали расходиться. Я догнал его и спросил:

— А купол?

Он на ломаном английском ответил, что в самом начале экскурсии предупредил по-немецки: купол сегодня закрыт по техническим причинам. Я, конечно, хотел, в свою очередь, предупредить его по-русски, что он пидарас, но сдержался и, сохраняя достоинство, вышел наружу. Меня колотило от злости. Три часа немецкой речи на сорокаградусной жаре показались мне военным преступлением, за которое в сорок пятом году многие поплатились, но на дворе был двадцать шестой, и именно в тот июньский день началась череда моих берлинских несчастий.

После всей этой жары мне снова захотелось пива. Я зашел в пивную, выпил еще кружку, записал очередной едкий комментарий о рейхстагской экскурсии, вышел, сел в такси и только возле отеля понял, что у меня нет камеры. Меня будто пронзило током. Я лихорадочно поймал машину, вернулся в ресторан, но ни камеры, ни компании молодых ребят, сидевших за соседним столиком, не было. Мне было плевать на саму камеру, но вот Берлин, который я уже снял, переснять было невозможно, и я почувствовал, что внутри что-то надломилось. Знаете, когда вдруг после череды конфликтов в отношениях ты вдруг смотришь на партнера и не видишь в нем ничего. Нить, что вас связывала, оборвалась, оставив перед глазами пустую бездну, в которую с грохотом упали все искренние чувства, вся привязанность и ценность, а тепло… тепло вытекло в приоткрытую форточку, оставив в комнате души лишь холод. Вот у меня было так же, только вместо женщины — Берлин.

Я купил новую камеру, все настроил и пошел снимать дальше, рассчитывая, что представление Цирка дю Солей, которое Ксюша запланировала на вечер, меня приободрит. В кармане лежали билеты на первый ряд, и, скажу сразу, два следующих часа прошли идеально! Это было незабываемо, и я рекомендую каждому, кто еще не был на представлениях канадского цирка, при возможности обязательно на них сходить. Давали шоу «Алиса» — коктейль из балета и технологий, и, если двадцать лет назад, когда я сидел в Лас-Вегасе в первом ряду отеля «Белладжио» на шоу «O», я задыхался от восторга, то сейчас, спустя двадцать лет, когда к акробатическим трюкам добавили компьютерные спецэффекты, я вообще отказывался верить в происходящее. Я, икая от восторга, вышел в ночной город и, залитый по самую макушку энтузиазмом, решил встать пораньше и переснять утраченный материал перед завтрашним утренним вылетом. Тогда мне это казалось хорошей идеей.

Я поставил будильник на пять утра, собираясь за два с половиной часа объехать все точки, где снимал накануне. Выпил снотворного на ночь, подоткнул одеяло и, причмокивая, провалился в глубокий сон с акробатами и гибкой курсисткой Алисой, прекрасно помня маршрут и зная, что говорить в кадре. Я совершенно не сомневался в своей затее, ровно до того момента, как прозвенел будильник. И я даже встал. Но, дойдя до туалета, не смог вспомнить, как меня зовут. О каких съемках шла речь? Я плюхнулся в кровать и снова уснул, забыв поставить новый будильник на семь утра, и, как говорится, беда не приходит одна. Утром, когда я с хрустом потянулся, проснувшись без будильника в восемь тридцать, с ужасом понял, что опаздываю на рейс. Я лихорадочно выехал в аэропорт, но, к сожалению, не успел.

Почти сразу я попытался купить новый билет, но ни в Лондон, ни в Дублин ближайших вылетов не было. Зато был рейс в Стамбул, а оттуда одним днем в Москву, и именно тогда, задрав голову к табло вылетов, я понял, что моя жизнь является не набором бессмысленных случаев и совпадений, а, наоборот, цепочкой событий, связанных в единый вселенский план. И кто я такой, чтобы не верить в то, что древние называли фатумом, а мы в простонародье привыкли называть судьбой? Судьбой вернуться домой из своей сорок пятой страны, которую я посетил с начала этого года.